Жаркое лето сорок второго: встреча в Элисте

Жаркое лето сорок второго: встреча в Элисте
Август 14 08:10 2017 Печать 266

Из воспоминаний ветерана, писателя Виктора Лопаткина

<Вернуться к началу рассказа

Встреча в Элисте

Мы полтора месяца шли по степям Калмыкии. Когда проходили калмыцкий Ики-Бурул, нас обогнала немецкая танковая колонна. Снова окружили, выпотрошили обоз и бросили.

Преодолев еще 40 километров, прибыли к ночи в Элисту. На окраине стояли глинобитные домики, конеферма, к которой мы пристали. В Элисте была тишина. Мертвая тишина: постановлением правительства калмыков выселили в Казахстан, остались только банды. В этой тишине услышал наш бригадир Мищенко стук колес и ржание лошадей примерно в полутора километрах и определил, что это, наверное, все-таки наши войска к фронту продвигаются, обозы подтягиваются.

Он оказался прав: мы от немцев снова пришли к своим. Чутье его не обмануло: утром, когда моросил дождичек, к нам прискакали три всадника, наши бойцы, в плащ-палатках, с оружием. Какая радость была неописуемая — увидеть наших красноармейцев: все кинулись обнимать наших солдат — двух офицеров и сержанта!

В Элисте мы пробыли три дня. В это время к нам обратились люди из военного госпиталя: врачи, увидев наш скот, приехали просить помочь с питанием. А мы осмелились попросить у них хотя бы соли. Так и сделали: госпиталю отдали трех коров, а они нас выручили — привезли ночью на бричке муку, крупу и сказали: «Ребята, вам тут делать нечего. Уходите из Элисты немедленно! Иначе попадете в такую мясорубку — враг не пощадит никого».

Утром была мерзкая погода, и мы после трехдневного отдыха, отремонтировав телеги, напоив скот, ушли оттуда. Но куда? Опять к немцам! Нам же надо в Бараники, в свой хутор Сталин возвращаться, — это путь на запад.

Последний рывок

Скоро ведь осень, а все выехали в эвакуацию в тонкой одежонке, обувь износилась — почти полтора месяца уже в пути были. Нам деваться некуда — всё равно надо уходить домой, только дома — спасение. Может, там сейчас плохо, и что нас там ждет — неизвестно, но другого выхода нет. В сторону Ремонтного — те же степи, на север — тоже сухие степи, и осень впереди, а это самое страшное.

От начавшихся ночных холодов некоторые уже успели заболеть. Пока мы возвращались домой, встретили на пути еще одну колонну — разведывательный отряд немцев. Но они нас не тронули, обошли стороной.

Почти месяц мы двигались вдоль Маныча. Вокруг — тишина, никакой войны не слышно, и самое главное — пресная вода. Мы всегда считали, что в Маныче вода соленая, но к нашей радости тогда вода там оказалась пресная. Сами спаслись и скот поили. Еще около трех недель мы пробирались к себе домой, в том числе — и через заминированную дамбу через Маныч, и встретились с родными 20 сентября.

На этом моменте я заканчиваю второй том своей трилогии, над третьим еще работаю. В нем хочу описать оккупацию и освобождение Бараников и Ново-Маныча, гибель воинов 98-й отдельной стрелковой бригады, трагическую судьбу этого соединения. Я лично пережил эти страшные январские бои в сорок третьем. Мы были под огнем, нашу хату разбили, погиб мой отчим. Погибли и полтора десятка красноармейцев, которые до этого пришли к нам замерзшие, из степей обогреться у нас.

Такой я запомнил подробно, в деталях, эвакуацию нашего колхоза жарким летом сорок второго. Буду счастлив, если мои воспоминания пригодятся и послужат историческим материалом для работы местных исследователей.

Остался у Днепра

Хотел бы рассказать и историю моего брата — Анатолия Лопаткина. Он был замечательным человеком, очень талантливым — играл на многих музыкальных инструментах, писал стихи, учился в Ростовском морском училище. Добровольцем ушел в армию, в пехотную часть, когда немцы заняли Ростов, с ней и отступал до Сталинграда. И когда проходил с войсками через Пролетарск, его отпустили на сутки домой. Прибежал с товарищем, мама их обстирала, накормила, а уже рано утром они ушли догонять своих.

Брат дошёл до Донбасса, потом — к Днепру. Будучи командиром группы полковой разведки, он при форсировании Днепра ушел в тыл. Его задачей было разведать укрепленные полосы немцев за Днепром перед нашими частями. И оттуда его группа в 16 человек тащила языка — генерала. Перед рекой был большой яр, а в нем сарай, там немцы баню устроили. И тогда первым делом Анатолий группу с языком отправил через Днепр, а сам с бойцами занялся «банной группой»: устроили бой с ними, подожгли сарай, много врагов уничтожили и ушли к реке.

Первая и вторая разведгруппы преодолели Днепр и оказались на наших передовых рубежах, а брат с тремя подчиненными шел последним, прикрывал группы. А немцы, когда поняли, что наши их генерала взяли, пустились следом переправляться, хотели языка отбить. Толю догнала снайперская пуля, и через 40 минут после тяжелого ранения в голову он скончался. Так трагически сложилась судьба дорогого мне человека. В память о моем брате жителям Ново-Маныча осталось его стихотворение о родном селе, очень эмоциональное и правдивое.

Война лишила юности

После освобождения нашего колхоза, с января по апрель, я очень активно работал в колхозе. Те, кто вернулся из эвакуации, стали основой рабочей силы. Что такое колхоз после оккупации? Ничего! Машины, какие уцелели, все остались на Ставрополье, вернули только скот и табун лошадей. Это было большим подспорьем — составило колхозное хозяйство. В Бараниках и того не было. Быков, лошадей делили по колхозам по 5-6, лично я перегонял пару быков, чтобы начать пахоту в колхозе Сталина.

Нас, ребят, прошедших, так сказать, и Крым, и Рым, и медные трубы, в эвакуацию, отправляли на самые ответственные задания. Эта часть моей жизни, четыре месяца, была очень яркой. Меня назначили бригадиром молодежной бригады (тогда в моде были комсомольские бригады, да только не было в Сталине комсомольцев). В бригаде — 25 хлопцев и девчат, и нас кидали на все мыслимые и немыслимые работы, куда только нужно было. Потому что не было других.

Были только женщины, разграбленный колхоз и непочатый край работы впереди: надо было восстанавливать всё — засыпали воронки на полях, десятками вывозили оттуда павших бойцов. Всё приходилось нам тянуть на своих детских плечах: мы и пахали, и ремонтировали, и свозили хоронить убитых.

На полях подбирали несметное количество брошенного оружия. И перед тем как идти в армию, я уже умел стрелять из всех видов оружия — автомата, винтовки, пулемета и даже из противотанкового ружья! Многие попали в армию, когда им не было еще и 17-ти лет. Мне было полных 16 лет, когда нас призвали. Помню, пешком шли до Белой Калитвы, затем поездом добрались до Сталинграда. А там — наши пограничные войска, НКВД — зачищали город от оставшихся немцев, поскольку бои еще не закончились.

Шестнадцатилетний боец

В Сталинграде я попал в пехотный полк пулеметчиком. Станковый пулемет «Максим» при моем телосложении был для меня тяжеловат — само «тело» пулемета — 16 кг, а еще станок — 22 кг. Таскали втроем — у меня было три человека в расчете: заряжающий, подносчик и я, наводчик, — старший.

В то время отошла от фронта стрелковая дивизия для пополнения и переформирования, и мы все учились военному делу. Было очень трудно. Мы жили под Сталинградом в землянках, рытых под гору, с камышовым настилом на выступе. Спали более трехсот человек в одной землянке. Ели мало: три сухаря в день и котелочек горохового супа — вот и всё наше питание на сутки.

А мы, пулеметчики, еще и выдвигались в ночь в засадные места с двумя пограничниками. Из группировки немцев, прижатых в Волге, всё время пытались уйти эсесовцы: ночами пробирались через заградительные кордоны, а там — куда судьба вынесет, лишь бы не «на котлеты».

Кидали ночами ракеты, освещая местность, и 2-3 раза видели беглецов. По приказу открывали огонь, и так — на протяжении почти месяца. Мы начали воевать будучи новобранцами, еще не приняв присягу, некоторые еще без формы. Так началась наша служба. Первые университеты военные пришлось постигать в 16 лет.

Стрелковая бригада сформировалась и готовилась выйти на передовую, а фронт остановился на Миусе, под Таганрогом. Перед выходом маршевой роты на передовую солдатам давали новое обмундирование, день-два кормили хорошо, чтобы бойцы могли дойти до фронта пешком. Подразделение, а за ним обоз с вооружением уходили всегда ночью. Меня несколько раз так обмундировывали, а утром говорили сдавать и надевать старое: окровавленные шинели, пробитые пулями, посеченные осколками — то, что снимали с раненых бойцов, мы ремонтировали и носили. А на фронт — в новье.

Однажды утром построили нас, солдат, в длинный строй в две шеренги. В одном полку было три тысячи человек, а мы были 84-й дивизией — это три полка таких. В такой массе мы «варились» — служили, постигали воинскую жизнь. Смотрю: далеко-далеко идет группа, к которой потихоньку присоединяются солдаты из строя, приближается. Оказывается, тех, кому не было 17 лет, отбирали, потому что по закону несовершеннолетних нельзя было отправлять на фронт. Нас таких набралось 20 человек: сдали подсумки патронные, противогаз и винтовку — всё своё солдатское хозяйство…

Читать продолжение>

Кристина Круговых

salsknews.ru

написать комментарий

нет комментариев

Пока нет комментариев!

Вы можете начать диалог.

Добавить комментарий

Ваши персональные данные будут в безопасности Ваш электронный адрес не будет опубликован. Также другие данные не будут переданы третьим лицам.
Все поля являются обязательными.